Казахстанская галерея современного искусства

Сержан Баширов: «Запад нуждается в нашей духовности»

Газета « Бизнес & Власть» 17.09.2014 Текст: Дина Дуспулова

Первая крупная победа алматинского художника и ювелира Сержана Баширова  – Гран-при на казахстанском конкурсе «Жигер-99». После чего в 2004 году на конкурсе СНГ «Ювелирный Олимп» он взял второе место и серебряную медаль. В настоящее время работы Сержана Баширова находятся в Музее золота и драгоценных металлов в Астане, Музее народов Востока в Москве, Музее Азии и Тихого океана в Варшаве. В интервью «&» трехкратный обладатель сертификата «Знак качества ЮНЕСКО» рассказал о ценностях современного искусства.

Сержан, как творец прекрасного вы улавливаете ритмы Вселенной, переплавляете их  в художественные образы и заставляете зрителя настроиться на ту же волну вибрации. Откуда черпаете информацию для образов?

Я творю по вдохновению, скорее на интуитивном уровне. Вдохновение приходит по-разному: во время поездок на родину или в казахские степи, а бывает, получаю импульс от общения с аксакалами, не испорченными цивилизацией. Часто вдохновляюсь в зарубежных турах, когда происходит взаимообмен с художниками из других стран. Настоящее произведение рождается, когда художник работает для души и далек от коммерции. И тогда, возможно, из десяти моих работ одна получается по-настоящему удачной, действительно хорошей.

Как вы пришли к созданию своего стиля? 

Меня всегда тянуло к  декоративно-прикладному искусству. Мой стиль искусствоведы называют этноавангардом за то, что я верен этническим корням и при этом ориентируюсь на мировые шедевры. Художнику, чтобы расти, нужно быть в постоянном поиске. С середины 80-х обнаружил, что живопись, скульптура, графика в почете,  а декоративно-прикладное искусство считается чем-то второстепенным. Тогда и задумался над тем, чтобы поднять свое искусство на новый уровень. Начинал с того, что делал музейные копии с традиционных казахских украшений, со временем выработал свой стиль, но активный поиск продолжается. Думаю, лучшие работы еще впереди. В 90-х, когда художники обрели свободу, я много экспериментировал: пробовал абстрактные вещи, живопись и графику переводил на  малые скульптурные формы и ювелирку. Для казахских этнических изделий характерны  массивные украшения. Эту форму я использую как основу, а в декор привношу свою современную трактовку. Мое искусство по духу казахское, уходит корнями в глубину веков,  но мои знаки, символы принадлежат не только казахам. Когда homosapiens научился рисовать первые знаки огня, солнца, то они были одни и те же у всех пранародов, даже в Африке встречаются те же спирали и кресты.

Расскажите о своем художественном становлении.

Родом я из Восточного Казахстана. Там, в горах Тарбагатая, на самой границе с Китаем, в глухом  казахском ауле прошло мое детство. Вырос я на этнографических рассказах аксакалов и сейчас стараюсь передать в работах то, что услышал от них, будучи ребенком. С детства любил лепить, отец работал инженером-механиком, и я обожал вырезать и выпиливать предметы у него в гараже. Несмотря на свое увлечение, после восьмого класса собирался продолжить учебу в сельскохозяйственном техникуме. Однако родители-аграрии сумели разглядеть во мне художника, и отец повез меня в столицу поступать в художественное училище. Когда услышал об именитых преподавателях, у которых буду учиться, и увидел настоящие акварельные и масляные краски, был в восторге, но экзамен по русскому языку провалил. Возвращаться домой было стыдно, и я остался в Алма-Ате учить русский язык на подкурсах.  Через ребят узнал, что в изостудии Дома культуры один мастер обучает ювелирному искусству и обработке дерева. Им оказался опытный реставратор Гораций Эрнестович Соловьев, и вскоре я стал его любимчиком, от него и усвоил технику и технологию. На следующий год поступил в училище на отделение художественной обработки металла в класс Дюсена Сейдуалиева. Он, а также Даркенбай Чокпаров и Арыстанбек Хасенов были настоящими патриотами, первыми молодыми казахами, которые начали осознавать свои корни и прививать нам, ученикам, любовь к казахскому декоративно-прикладному искусству. До них мы учились по программе русского Красносельского училища художественной обработки металлов. А эти ребята еще в советское время, в 1981-1984-х, осуществили настоящий переворот.  После училища я окончил отделение скульптуры Алма-Атинского театрально-художественного института и начал пробовать себя на выставках и конкурсах. Параллельно в течение 13 лет преподавал в художественном колледже.

Театрально-художественный институт вы окончили в 1991 году. Чему вы там научились?

При поступлении в институт по совету декана я пошел на отделение скульптуры. Думаю, скульптура мне очень помогла. Скульптура же трехмерная, и я, не осознавая того, научился видеть ювелирку в объеме. Кроме того, институт погрузил меня в творческую студенческую среду. Я тогда только из армии вернулся, и годы моей учебы, 1986-1991-е, пришлись на самый интересный период. Молодежь тогда начала просыпаться, читать газеты, осознавать –  КТО МЫ? Грянули  декабрьские события 1986 года. Конечно, время было тревожное, но студенческие вечера незабываемы. Мы собирались в мастерских на ночные чаепития, общались со старшекурсниками. Бахыт Бапишев, Виктор Воробьев, Алма Менлибаева – настоящие творческие  личности, с которыми мне посчастливилось учиться в студенческие годы. Этот период уже закончился, сейчас у студентов совсем другое время.

По окончании института вы уже чувствовали себя сформировавшимся художником?

Нет. Пока не стал участвовать в выставках, художником себя не чувствовал. В 90-х страна переживала экономические трудности. Мастерской у меня не было, да и людям было не до заказов скульптуры, и я вернулся к ювелирке, на которой мог заработать. Позже вновь занялся скульптурой, но это уже  другая история. До сих пор считаю себя ищущим художником. Последние пять лет экспериментирую с металлом, сейчас стараюсь использовать дерево, бронзу. В отличие от других  предпочитаю ребристость, неровность камней, а не гладкую шлифовку. К сожалению, со времен перестройки многие погнались за деньгами, пошли на поводу у зрителя с единственной целью побольше продать, и пошел чисто коммерческий арт.

Кого из художников считаете своими предшественниками, на кого равнялись, у кого учились?

Сильное влияние на меня оказали Алма Менлибаева и Молдагул Нарымбетов, из зарубежных – австрийский живописец и архитектор Хундертвассер.

Вы нередкий участник зарубежных выставок, как казахстанский художник, что несете туда и выносите оттуда?

Как художник ювелирки и декоративно-прикладного искусства, из Казахстана на Запад несу больше духовного начала, а оттуда беру больше современной техники обработки, которой мы не знаем, а на Западе ее очень много. В Европе подпитываются духовностью новых стран Среднеазиатского региона. Я имею в виду наше внутреннее содержание.

Чем вызван этот недостаток духовности?

Эти страны экономически развитые. Но с развитием современных технологий и коммуникаций внутренний мир человека  оскудевает. Про всех, конечно, не скажешь, есть там и масштабные, сильные художники. Но сегодня на Западе все ударились в авангард, в моде медиа и прочее современное искусство. У нас еще сохранилась эта внутренняя творческая составляющая. Долгое время мы были закрыты и варились в собственном соку. Сейчас и у нас наблюдается нашествие Интернета, а человек чем больше привержен современным технологическим новшествам, тем меньше у него самобытности. В магазинах Европы, Америки чего только нет, все в готовом виде, просто бери готовые детали, собирай и выставляйся. Их даже ремесленниками не назовешь, а они говорят: «Мы – художники».

Какая из зарубежных выставок самая памятная?

Я участвовал только в групповых зарубежных выставках, из которых самой интересной была   «Фолкартмаркет» в американском городе Санта-Фе в 2010-2011 гг.  По масштабам это больше арт-ярмарка. В Санта-Фе очень много художественных галерей, и город пропитан духом арта.

Интерес к Казахстану был?

Вначале, когда Казахстан только открылся миру, на нас смотрели как на бывшую страну СНГ, а сейчас интерес сместился больше к творчеству художников, хотя мы как страна казахстанское искусство миру еще не открыли.Как художник люблю путешествовать, объездил все республики Средней Азии. С моим другом, ученым-тюркологом Базылханом, побывал в археографической экспедиции в Монголии и Хакассии. Увидел там прародину тюрков – Алтай, Сибирь, вынес много духовных знаний из общения с алтайскими народами – хакасами, тувинцами. Быт у них простой, но они очень мудрые и интересные люди, сильные внутри. В Хакассии случай свел меня с шаманом. Он заинтересовался изделием, которое я преподнес в дар местному музею. Это был кулон-талисман с крестом и бирюзой в середине.  Взглянув на него, он стал считывать с него  информацию по осям и космогонии про четыре стороны света и открыл мне заключенную в работе информацию об образе, над которым я работал интуитивно, но не мог описать словами, а он точно озвучил, что я имел в виду!  Для  хакасов, тувинцев, якутов, шортов это характерно. Они еще не потеряли своих корней, хотя и обрусели, но есть еще у этих народов внутренняя сила.

Расскажите немного об артефактах в виде деревянных пластинок. 

Эти маленькие вещи называются пайдза, по-монгольски – «цифра» или «процент». В XII веке  в Золотой орде пайдза служила знаком отличия. У ханов, военных чинов были свои пайдзы. Владения Чингисхана тогда простирались от Тихого океана до Европы, а  расстояния покрывали  на лошадях. Для гонцов пайдза была своего рода визой, пропуском. Степь же большая, и, когда обладатель пайдзы добирался до границы, ему меняли лошадей и кормили, чтобы он быстрее продолжал свой путь. Я очень заинтересовался этой пропускной системой наших предков-кочевников, их паспортами-визами.  За основу своих дощечек взял пайдзу и перевоплотил в современное изделие прикладного искусства. Они сегодня во многих музеях Москвы и Петербурга.

Спасибо за интервью.